Page 79 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

XIII

Через неделю Андрею Ефимычу предложили отдохнуть, то есть подать в отставку, к
чему он отнесся равнодушно, а еще через неделю он и Михаил Аверьяныч уже сидели в
почтовом тарантасе и ехали на ближайшую железнодорожную станцию. Дни были прохлад-
ные, ясные, с голубым небом и с прозрачною далью. Двести верст до станции проехали в
двое суток и по пути два раза ночевали. Когда на почтовых станциях подавали к чаю дурно
вымытые стаканы или долго запрягали лошадей, то Михаил Аверьяныч багровел, трясся
всем телом и кричал: «Замолчать! не рассуждать!» А сидя в тарантасе, он, не переставая ни
на минуту, рассказывал о своих поездках по Кавказу и царству Польскому. Сколько было
приключений, какие встречи! Он говорил громко и при этом делал такие удивленные глаза,
что можно было подумать, что он лгал. Вдобавок, рассказывая, он дышал в лицо Андрею
Ефимычу и хохотал ему в ухо. Это стесняло доктора и мешало ему думать и сосредоточиться.
По железной дороге ехали из экономии в третьем классе, в вагоне для некурящих. Пуб-
лика наполовину была чистая. Михаил Аверьяныч скоро со всеми перезнакомился и, пере-
ходя от скамьи к скамье, громко говорил, что не следует ездить по этим возмутительным
дорогам. Кругом мошенничество! То ли дело верхом на коне: отмахаешь в один день сто
верст и потом чувствуешь себя здоровым и свежим. А неурожаи у нас оттого, что осушили
Пинские болота. Вообще беспорядки страшные. Он горячился, говорил громко и не давал
говорить другим. Эта бесконечная болтовня вперемежку с громким хохотом и выразитель-
ными жестами утомила Андрея Ефимыча.
«Кто из нас обоих сумасшедший? – думал он с досадой. – Я ли, который стараюсь
ничем не обеспокоить пассажиров, или этот эгоист, который думает, что он здесь умнее и
интереснее всех, и оттого никому не дает покоя?»
В Москве Михаил Аверьяныч надел военный сюртук без погонов и панталоны с крас-
ными кантами. На улице он ходил в военной фуражке и в шинели, и солдаты отдавали ему
честь. Андрею Ефимычу теперь казалось, что это был человек, который из всего барского,
которое у него когда-то было, промотал все хорошее и оставил себе одно только дурное. Он
любил, чтобы ему услуживали, даже когда это было совершенно не нужно. Спички лежали
перед ним на столе, и он их видел, но кричал человеку, чтобы тот подал ему спички; при
горничной он не стеснялся ходить в одном нижнем белье; лакеям всем без разбора, даже
старикам, говорил ты и, осердившись, величал их болванами и дураками. Это, как казалось
Андрею Ефимычу, было барственно, но гадко.
Прежде всего Михаил Аверьяныч повел своего друга к Иверской. Он молился горячо,
с земными поклонами и со слезами, и когда кончил, глубоко вздохнул и сказал:
– Хоть и не веришь, но оно как-то покойнее, когда помолишься. Приложитесь, голуб-
чик.
Андрей Ефимыч сконфузился и приложился к образу, а Михаил Аверьяныч вытянул
губы и, покачивая головой, помолился шепотом, и опять у него на глазах навернулись слезы.
Затем пошли в Кремль и посмотрели там на царь-пушку и царь-колокол и даже пальцами их
потрогали, полюбовались видом на Замоскворечье, побывали в храме Спасителя и в Румян-
цевском музее.
Обедали они у Тестова. Михаил Аверьяныч долго смотрел в меню, разглаживая
бакены, и сказал тоном гурмана, привыкшего чувствовать себя в ресторанах как дома:
– Посмотрим, чем вы нас сегодня покормите, ангел!

79