Page 80 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

XIV

Доктор ходил, смотрел, ел, пил, но чувство у него было одно: досада на Михаила Аве-
рьяныча. Ему хотелось отдохнуть от друга, уйти от него, спрятаться, а друг считал своим
долгом не отпускать его ни на шаг от себя и доставлять ему возможно больше развлечений.
Когда не на что было смотреть, он развлекал его разговорами. Два дня терпел Андрей Ефи-
мыч, но на третий объявил своему другу, что он болен и хочет остаться на весь день дома.
Друг сказал, что в таком случае и он остается. В самом деле, надо отдохнуть, а то этак ног не
хватит. Андрей Ефимыч лег на диван, лицом к спинке, и, стиснув зубы, слушал своего друга,
который горячо уверял его, что Франция рано или поздно непременно разобьет Германию,
что в Москве очень много мошенников и что по наружному виду лошади нельзя судить о
ее достоинствах. У доктора начались шум в ушах и сердцебиение, но попросить друга уйти
или помолчать он из деликатности не решался. К счастию, Михаилу Аверьянычу наскучило
сидеть в номере, и он после обеда ушел прогуляться.
Оставшись один, Андрей Ефимыч предался чувству отдыха. Как приятно лежать непо-
движно на диване и сознавать, что ты один в комнате! Истинное счастие невозможно без
одиночества. Падший ангел изменил Богу, вероятно, потому, что захотел одиночества, кото-
рого не знают ангелы. Андрей Ефимыч хотел думать о том, что он видел и слышал в послед-
ние дни, но Михаил Аверьяныч не выходил у него из головы.
«А ведь он взял отпуск и поехал со мной из дружбы, из великодушия, – думал доктор
с досадой. – Хуже нет ничего, как эта дружеская опека. Ведь вот, кажется, и добр, и велико-
душен, и весельчак, а скучен. Нестерпимо скучен. Так же вот бывают люди, которые всегда
говорят одни только умные и хорошие слова, но чувствуешь, что они тупые люди».
В следующие затем дни Андрей Ефимыч сказывался больным и не выходил из номера.
Он лежал лицом к спинке дивана и томился, когда друг развлекал его разговорами, или же
отдыхал, когда друг отсутствовал. Он досадовал на себя за то, что поехал, и на друга, который
с каждым днем становился все болтливее и развязнее; настроить свои мысли на серьезный,
возвышенный лад ему никак не удавалось.
«Это меня пробирает действительность, о которой говорил Иван Дмитрич, – думал он,
сердясь на свою мелочность. – Впрочем, вздор… Приеду домой, и все пойдет по-старому…»
И в Петербурге то же самое: он по целым дням не выходил из номера, лежал на диване
и вставал только затем, чтобы выпить пива.
Михаил Аверьяныч все время торопил ехать в Варшаву.
– Дорогой мой, зачем я туда поеду? – говорил Андрей Ефимыч умоляющим голосом. –
Поезжайте одни, а мне позвольте ехать домой! Прошу вас!
– Ни под каким видом! – протестовал Михаил Аверьяныч. – Это изумительный город.
В нем я провел пять счастливейших лет моей жизни.
У Андрея Ефимыча не хватило характера настоять на своем, и он скрепя сердце поехал
в Варшаву. Тут он не выходил из номера, лежал на диване и злился на себя, на друга и на
лакеев, которые упорно отказывались понимать по-русски, а Михаил Аверьяныч, по обык-
новению, здоровый, бодрый и веселый, с утра до вечера гулял по городу и разыскивал своих
старых знакомых. Несколько раз он не ночевал дома. После одной ночи, проведенной неиз-
вестно где, он вернулся домой рано утром в сильно возбужденном состоянии, красный и
непричесанный. Он долго ходил из угла в угол, что-то бормоча про себя, потом остановился
и сказал:
– Честь прежде всего!
Походив еще немного, он схватил себя за голову и произнес трагическим голосом:

80