Page 264 - Преступление и наказание

повернули сюда механически, а между тем строго по адресу, сами того не зная. Я, и
говоря-то вам тогда, не надеялся, что вы меня поняли. Очень уж вы себя выдаете, Родион
Романыч. Да вот еще: я убежден, что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой.
Это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы
могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей
специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу
человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические влияния! Между тем это
административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всем. Но не в
том теперь дело, а в том, что я уже несколько раз смотрел на вас сбоку. Вы выходите из дому
— еще держите голову прямо. С двадцати шагов вы уже ее опускаете, руки складываете
назад. Вы смотрите и, очевидно, ни пред собою, ни по бокам уже ничего не видите. Наконец,
начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причем иногда вы высвобождаете
руку и декламируете, наконец, останавливаетесь среди дороги надолго. Это очень
нехорошо-с. Может быть, вас кое-кто и замечает, кроме меня, а уж это невыгодно. Мне, в
сущности, всё равно, и я вас не вылечу, но вы, конечно, меня понимаете.
— А вы знаете, что за мною следят? — спросил Раскольников, пытливо на него
взглядывая.
— Нет, ничего не знаю, — как бы с удивлением ответил Свидригайлов.
— Ну так и оставим меня в покое, — нахмурившись, пробормотал Раскольников.
— Хорошо, оставим вас в покое.
— Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два раза, чтоб я
к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в окно с улицы, прятались и
хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.
— Хе-хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас на пороге, лежали на своей софе с
закрытыми глазами и притворялись, что спите, тогда как вы вовсе не спали? Я это очень
хорошо заметил.
— Я мог иметь… причины… вы сами это знаете.
— И я мог иметь свои причины, хотя вы их и не узнаете.
Раскольников опустил правый локоть на стол, подпер пальцами правой руки снизу свой
подбородок и пристально уставился на Свидригайлова. Он рассматривал с минуту его лицо,
которое всегда его поражало и прежде. Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на
маску: белое, румяное, с румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с
довольно еще густыми белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд
их как-то слишком тяжел и неподвижен. Что-то было ужасно неприятное в этом красивом и
чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была щегольская,
летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На пальце был огромный перстень с
дорогим камнем.
— Да неужели же мне и с вами еще тоже надо возиться, — сказал вдруг Раскольников,
выходя с судорожным нетерпением прямо на открытую, — хотя вы, может быть, и самый
опасный человек, если захотите вредить, да я-то не хочу ломать себя больше. Я вам покажу
сейчас, что не так дорожу собою, как вы, вероятно, думаете. Знайте же, я пришел к вам
прямо сказать, что если вы держите свое прежнее намерение насчет моей сестры и если для
этого думаете чем-нибудь воспользоваться из того, что открыто в последнее время, то я вас
убью, прежде чем вы меня в острог посадите. Мое слово верно: вы знаете, что я сумею
сдержать его. Второе, если хотите мне что-нибудь объявить, — потому что мне всё это время
казалось, что вы как будто хотите мне что-то сказать, — то объявляйте скорее, потому что
время дорого и, может быть, очень скоро будет уже поздно.
— Да куда вы это так торопитесь? — спросил Свидригайлов, любопытно его
разглядывая.
— У всякого свои шаги, — мрачно и нетерпеливо проговорил Раскольников.
— Вы сами же вызывали сейчас на откровенность, а на первый же вопрос и
отказываетесь отвечать, — заметил Свидригайлов с улыбкой, — Вам всё кажется, что у меня