Page 252 - Поднятая целина

за рукав рубахи, снова усадил рядом с собой и неожиданно спросил:
— Так, говоришь, сроду не узнают, кто Хопровых побил? Тут, парень, твоя ошибка.
Узнают. Окончательно узнают, дай только время.
Как видно, что-то знал старик, и Давыдов решил идти в открытую.
— А ты кого грешишь, Сидорович? — прямо спросил он, испытующе глядя в черные с
красноватыми белками, воловьи глаза Шалого.
Тот бегло взглянул на него, уклончиво ответил:
— Тут, парень, очень даже просто можно ошибиться…
— Ну, а все-таки?
Уже не колеблясь. Шалый положил руку на колено Давыдова, сказал:
— Вот что, подручный, уговор дороже денег: на меня не ссылаться в случае чего.
Согласный?
— Согласен.
— Так вот, и тут дело не обошлось без Лукича. Это я тебе окончательно говорю.
— Ну, бра-а-ат… — разочарованно протянул Давыдов.
— Я Селиванову был «братом», а тебе в отцы гожусь, — с досадой проговорил
Шалый. — Я же тебе не говорю, что сам Яков Лукич порубил Хопровых, а говорю, что без
него тут не обошлось, ты это, парень, понимать должон, ежели тебя бог разумом не обидел.
— А доказательства?
— А ты что, в следователи определился? — шутливо спросил Шалый.
— Раз уж зашел разговор, ты, Сидорович, не отшучивайся, а выкладывай все как есть.
В прятки нам играть нечего.
— Плохой из тебя, парень, следователь, — убежденно заявил Шалый. — Ты только не
спеши, родимец тебя возьми, и я тебе все выложу, выложу окончательно, а ты успевай
только глаза протирать… Ты вот ни к селу ни к городу с Лушкой связался, а на черта она
тебя нужна? Лучше этой хлюстанки ты бабы не мог найти?
— Ну; это не твое дело, — отрезал Давыдов.
— Нет, парень, это не только мое дело, но и всего колхоза.
— Это еще почему?
— А потому, что ты связался с этой сукой семитаборной и хужее работать стал.
Куриная слепота на тебя напала… А ты говоришь — не мое дело. Это, парень, не твоя беда, а
наша общая, колхозная. Ты, небось, думаешь, что ваши шашни с Лушкой шиты-крыты, а про
вас в хуторе все до ниточки знают. Вот и мы, старики, соберемся иной раз и маракуем
промеж себя: как бы тебя от этой Лушки, лихоманка ее затряси, отлучить? А почему? Да
потому, что такие бабы, как Лушка, мужчинов не на работу толкают, а от работы таскают,
вот мы и беспокоимся за тебя… Парень ты хороший, смирный, непьющий, одним словом —
не дюже лихой, а она, кусок стервы, тем и воспользовалась: села на тебя верхи и погоняет.
Да ты сам знаешь, парень, чем она тебя погоняет да ишо и гордится перед народом: «Вот,
мол, я каких объезживаю!» Эх, Давыдов, Давыдов, не ту бабу ты нашел… Как-то мы,
старики, сидели в воскресенье у Бесхлебнова на завалинке, а ты мимо шел, дед Бесхлебнов
поглядел тебе вслед и говорит: «Надо бы нашего Давыдова на весах взважить — сколько он
до Лушки тянул и сколько зараз. Считай, добрую половину веса она с него спустила,
просеяла, как сквозь сито. Непорядок это, старики: ей — отсевная мука, а нам — отруби…»
Веришь, парень мне от этих слов стыдно за тебя стало! Как хочешь, а стыдно. Будь ты у меня
в кузне подручным, никто из хуторных и «ох» бы не сказал, но ведь ты же всему нашему
хозяйству голова… А голова — великое дело, парень. Недаром в старину, когда казаков на
сходах за провинку секли, была такая поговорка: «Пущай… будет красная, была бы голова
ясная». А вот голова-то у нас в колхозе и не дюже ясная, трошки мазанная. Потерлась эта
голова возле Лушки и деготьком вымазалась. Да найди ты какую-нибудь стоящую девку или,
скажем, вдову, никто тебе и слова не сказал бы, а ты… Эх, Давыдов, Давыдов, залепило тебе
глаза! И я так думаю, что не от Лушкиной любви ты с тела спал, а от совести, совесть тебя
убивает, это я окончательно говорю.