Page 248 - Поднятая целина

— Очень плохо, если так оно есть на самом деле.
— Ну, уж это не моя вина, парень, а твоя.
— Это я и без тебя знаю, что моя вина. Исправлять надо да поскорее. Завтра же соберу
заседание правления, и мы у Якова Лукича расспросим… Мы с ним поговорим
по-настоящему! — решительно сказал Давыдов.
Но Шалый только усмехнулся в бороду:
— Не с ним надо говорить…
— А с кем же, по-твоему? С учетчиком?
— С тобой.
— Со мной? Гм… Ну, давай.
Испытующе, как бы взвешивая силу Давыдова, Шалый осмотрел его с ног до головы,
медленно заговорил:
— Держись, парень! Обидных слов я тебе наговорю… И не хотелось бы, а надо. Боюсь,
что другие тебе таких слов не насмелятся сказать.
— Давай, давай, — подбодрил его Давыдов, втайне уже предчувствуя, что разговор
будет для него не из приятных, и больше всего опасаясь, что Шалый заведет речь о его
отношениях с Лушкой.
Но, вопреки его ожиданиям, тот заговорил поначалу о другом:
— С виду, поглядеть на тебя, ты — настоящий председатель, а копни тебя поглубже —
ты в колхозе не председатель, а так, пришей-пристебай, как говорится.
— Вот это мило! — с несколько наигранной веселостью воскликнул Давыдов.
— Не дюже мило, — сурово продолжал Шалый. — Ничего тут милого нету, это я тебе
окончательно говорю. Ты вот и под косилки лазишь, проверку делаешь, как и полагается
хорошему хозяину, и в поле живешь, и сам пашешь, а что у тебя в правлении делается — ни
хрена ничего не видишь и не знаешь. Ты бы поменьше в поле болтался, а побольше тут, в
хуторе, и дело шло бы получше. А то ты и пахарь, и кузнец, словом, как в песенке: «И в поле
жнец, и на дуде игрец», — а всем хозяйством вместо тебя заворачивает Островнов. Ты свою
власть из рук выронил, а Островнов поднял…
— Валяй дальше, — сухо сказал Давыдов. — Валяй, не стесняйся!
— Можно и дальше, — охотно согласился Шалый. Он основательно уселся на полке
косилки, жестом пригласил Давыдова сесть рядом и, заметив в дверях кузницы
подслушивавшего их разговор мальчишку-горнового, топнул ногой, зычно крикнул: —
Брысь отсюдова, чертенок! Дела себе не найдешь? Все бы ты прислушивался, поросячий
сын! Вот сыму ремень да выдеру тебя как Сидорову козу, тогда будешь знать! Тогда у тебя
сразу уши заложит. Скажи на милость, до чего прокудной парнишка!
Чумазый подросток, блеснув смеющимися глазенками, как мышь юркнул в темную
глубину кузницы, и тотчас же оттуда послышалось хриплое дыхание меха и багрово
засветилось рвущееся из горна пламя. А Шалый, уже добродушно улыбаясь, говорил:
— Сиротку обучаю кузнечному делу. Ни один черт из взрослых парней не идет в
кузню. Окончательно избаловала их Советская власть! Каждый то в доктора метит, то в
агрономы, то в разные инженеры, а перемрем мы, старики, — кто же народу сапоги тачать,
штаны шить, лошадей ковать будет? И у меня так же: никого не заманю в кузню, всяк от
кузнечного дыму лытает, как черт от ладана. Пришлось вот этого Ванятку брать. Способный
он, чертенок, а сколько тиранства я от него терплю — нет числа! То он в чужой сад летом
заберется, а я за него в ответе, то бросит кузню и увеется пескарей на удочку ловить, то ишо
что-нибудь придумает, окончательно ни к чему не пригодное. Родная тетка его, у какой он
проживает, с ним не справляется, вот и приходится мне его тиранства переносить и терпеть.
Только и могу его выругать, а бить сиротку у меня рука не подымается. Вот оно какое дело,
парень. Трудное это дело — чужих детей учить и особенно сиротков. Но за свою жизнь я их
штук десять настоящими ковалями окончательно сделал, и теперь и в Тубянском, и в
Войсковом, и в других хуторах моей выучки ковали по кузницам орудуют, а один даже в
Ростове на заводе работает и знаешь: абы кого туда не примут на работу. Тем и горжусь я,