Page 250 - Поднятая целина

безлюдно; даже телята, с утра праздно скитавшиеся по проулкам, скочевали к речке,
попрятались в густой тени белотала и верб. А Давыдов и Шалый все еще сидели на
солнцепеке.
— Пойдем в кухню, в холодок, а то я к такому солнцу непривычный, — вытирая пот с
лица и лысины, не выдержав жары, сказал Шалый. — Старый кузнец — все одно как старая
барыня: не любители они солнышка, всю свою живуху в холодке — всяк по-своему —
прохлаждаются…
Они перешли в тень, присели на теплую землю с северной стороны кузницы. Вплотную
придвинувшись к Давыдову, Шалый загудел, как шмель, запутавшийся в повители:
— Хопрова с бабой убили? Убили. А за что убили? По пьяной лавочке? Нет, то-то,
парень, и оно… Нечисто тут дело. Человека ни с того ни с сего убивать не станут. А я так
глупым стариковским умом рассуждаю: ежели б он не угодил Советской власти — его бы
заарестовали и убили по приговору, не втихаря, а уж ежели его убили втихаря, воровски,
ночью, да ишо с женой, то не угодил он врагам Советской власти, иначе и быть не может! А
зачем бабу его убили, спрошу я тебя? Да затем, чтобы она этих убивцев властям не выдала,
она их в лицо знала. А мертвые не говорят, с ними спокойнее, парень… Иначе и быть не
может, это я тебе окончательно говорю.
— Положим, обо всем этом и без тебя мы знаем, догадываемся, но вот кто убил —
этого фактически никто не знает. — Давыдов помолчал и сделал лукавый ход, добавил: — И
никто никогда не узнает!
Шалый будто и не слыхал его последних слов. Он сжал в горсти густо побеленную
сединой бороду, широко улыбнулся:
— До чего же приятно тут, в холодке. У меня в старое время был такой случай, парень.
Как-то перед покосом хлебов ошиновал я богатому тавричанину четыре хода. Приехал он
хода забирать, как зараз помню, на буднях, в постный день, то ли в среду, то ли в пятницу.
Расплатился со мной, похвалил мою работу и поставил магарыч, работников своих, какие
лошадей под хода пригнали, позвал. Выпили. Потом я поставил. И эту выпили. Богатенький
он был хохол, но, на редкость, из богатеньких, хорошей души человек. И вот вздумалось ему,
парень, загулять. А у меня работ, самая горячая пора, до черта всяких заказов. Я ему и
говорю: «Ты, Трофим Денисович, пей с работниками продолжай, а меня уволь, парень, не
могу, работы много». Он на это согласился. Они продолжают водочкой заниматься, а я
пошел в кузню. В голове у меня гул, но на ногах держусь твердо и в руках твердость есть, а
между прочим, парень, я все-таки окончательно пьяный. На этот грех, подъезжает к кузне
тройка с бубенцами. Выхожу. В легком плетеном тарантасе сидит под зонтом известный на
всю нашу округу помещик Селиванов, гордец ужаснейший и сука, каких свет не видывал…
Кучер его — белый, как стенка, руки трясутся — отстегивает постромки у левой
пристяжной. Недоглядел он, и пристяжная расковалась в дороге. Вот ему этот барин и
вкалывает: «И такой, дескать, ты и сякой, и уволю тебя с должности, и в тюрьму посажу,
через тебя я к поезду могу опоздать», — и все такое прочее. Но у нас, на Дону, парень, при
царизмах казаки перед помещиками спину не особенно гнули. Так что и этот Селиванов: мне
бы раз плюнуть да растереть, хотя он и самый богатый помещик. Вот вышел я, веселый от
водки, стою возле двери, слушаю, как он кучера на все корки отчитывает. А меня зло,
парень, разбирает окончательно до горячего. Увидел меня Селиванов и шумит мне: «Эй,
кузнец, иди-ка сюда!» Хотел я сказать ему: «Тебе надо — ты и иди», — но надумал другое:
иду к нему, улыбаюсь, как родному, подошел к тарантасу, протягиваю руку, говорю:
«Здорово, браток! Как живешь-можешь?» У него от удивления золотые очки с носа упали;
ежели бы не были они привязанные на черном шнурке, непременно разбились бы! Надевает
он обратно на нос эти очки, а я руку держу протянутую, а она у меня черная, как сажа,
грязнее грязи. А он будто и не видит мою руку, сморщился весь, как горького хватил, и через
зубы этак процеживает: «Ты что, пьяный? Куда ты свою лапу протягиваешь, немытое рыло?»
— «Как же, говорю, не знаю, очень даже знаю, кто ты таков! Мы же с тобой, говорю, как
родные братья: ты от солнца под зонтом хоронишься, а я — в кузне, под земляной крышей; в