Page 100 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

IV

Прошло четыре года. В городе у Старцева была уже большая практика. Каждое утро
он спешно принимал больных у себя в Дялиже, потом уезжал к городским больным, уезжал
уже не на паре, а на тройке с бубенчиками, и возвращался домой поздно ночью. Он попол-
нел, раздобрел и неохотно ходил пешком, так как страдал одышкой. И Пантелеймон тоже
пополнел, и чем он больше рос в ширину, тем печальнее вздыхал и жаловался на свою горь-
кую участь: езда одолела!
Старцев бывал в разных домах и встречал много людей, но ни с кем не сходился близко.
Обыватели своими разговорами, взглядами на жизнь и даже своим видом раздражали его.
Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с
ним, то это мирный, благодушный и даже неглупый человек, но стоит только заговорить с
ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик
или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти.
Когда Старцев пробовал заговорить даже с либеральным обывателем, например, о том, что
человечество, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспор-
тов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрашивал:
«Значит, тогда всякий может резать на улице кого угодно?» А когда Старцев в обществе, за
ужином или чаем, говорил о том, что нужно трудиться, что без труда жить нельзя, то всякий
принимал это за упрек и начинал сердиться и назойливо спорить. При всем том обыватели
не делали ничего, решительно ничего, и не интересовались ничем, и никак нельзя было при-
думать, о чем говорить с ними. И Старцев избегал разговоров, а только закусывал и играл в
винт, и когда заставал в каком-нибудь доме семейный праздник и его приглашали откушать,
то он садился и ел молча, глядя в тарелку; и все, что в это время говорили, было неинтересно,
несправедливо, глупо, он чувствовал раздражение, волновался, но молчал, и за то, что он
всегда сурово молчал и глядел в тарелку, его прозвали в городе «поляк надутый», хотя он
никогда поляком не был.
От таких развлечений, как театр и концерты, он уклонялся, но зато в винт играл каждый
вечер, часа по три, с наслаждением. Было у него еще одно развлечение, в которое он втянулся
незаметно, мало-помалу, – это по вечерам вынимать из карманов бумажки, добытые прак-
тикой, и, случалось, бумажек – желтых и зеленых, от которых пахло духами, и уксусом, и
ладаном, и ворванью, – было понапихано во все карманы рублей на семьдесят; и когда соби-
ралось несколько сот, он отвозил в Общество взаимного кредита и клал там на текущий счет.
За все четыре года после отъезда Екатерины Ивановны он был у Туркиных только два
раза, по приглашению Веры Иосифовны, которая все еще лечилась от мигрени. Каждое лето
Екатерина Ивановна приезжала к родителям погостить, но он не видел ее ни разу; как-то
не случалось.
Но вот прошло четыре года. В одно тихое, теплое утро в больницу принесли письмо.
Вера Иосифовна писала Дмитрию Ионычу, что очень соскучилась по нем, и просила его
непременно пожаловать к ней и облегчить ее страдания, и кстати же сегодня день ее рожде-
ния. Внизу была приписка: «К просьбе мамы присоединяюсь и я. К.».
Старцев подумал и вечером поехал к Туркиным.
– А, здравствуйте пожалуйста! – встретил его Иван Петрович, улыбаясь одними гла-
зами. – Бонжурте.
Вера Иосифовна, уже сильно постаревшая, с белыми волосами, пожала Старцеву руку,
манерно вздохнула и сказала:
– Вы, доктор, не хотите ухаживать за мной, никогда у нас не бываете, я уже стара для
вас. Но вот приехала молодая, быть может, она будет счастливее.

100