Page 105 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние,
хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или дохо-
дили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером
с офицером, то он очень волновался и все говорил, как бы чего не вышло. А на педагогиче-
ских советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто
футлярными соображениями насчет того, что вот-де в мужской и женской гимназиях моло-
дежь ведет себя дурно, очень шумит в классах, – ах, как бы не дошло до начальства, ах, как
бы чего не вышло, – и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвертого –
Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьем, своими темными
очками на бледном, маленьком лице, – знаете, маленьком лице, как у хорька, – он давил нас
всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест
и в конце концов исключали и Петрова и Егорова. Было у него странное обыкновение –
ходить по нашим квартирам. Придет к учителю, сядет и молчит, и как будто что-то высмат-
ривает. Посидит этак, молча, час-другой и уйдет. Это называлось у него «поддерживать доб-
рые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и
ходил он к нам только потому, что считал это своею товарищескою обязанностью. Мы, учи-
теля, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мысля-
щий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек,
ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать
лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устра-
ивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нем кушать скоромное и
играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять – пятнадцать
лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знако-
миться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…
Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на
луну и потом уже сказал с расстановкой:
– Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и
прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.
– Беликов жил в том же доме, где и я, – продолжал Буркин, – в том же этаже, дверь
против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат,
колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и – ах, как бы чего не
вышло. Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не
исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, – пища не постная, но и нельзя сказать
чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нем не думали дурно,
а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который
когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у
двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же с глубоким вздохом:
– Много уж их нынче развелось!
Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась
спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке
гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…
И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не
зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а
утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная
гимназия, в которую он шел, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом
со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.
– Очень уж шумят у нас в классах, – говорил он, как бы стараясь отыскать объяснение
своему тяжелому чувству. – Ни на что не похоже.

105