Page 104 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

Человек в футляре

На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия, расположились на
ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и
учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия –
Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по
имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы
подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П.
и в этой местности давно уже был своим человеком.
Не спали. Иван Иваныч, высокий худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи
у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было
видно в потемках.
Рассказывали разные истории. Между прочим, говорили о том, что жена старосты,
Мавра, женщина здоровая и неглупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего род-
ного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет все
сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.
– Что же тут удивительного! – сказал Буркин. – Людей, одиноких по натуре, которые,
как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете немало. Быть
может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был
еще общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна
из разновидностей человеческого характера, – кто знает? Я не естественник, и не мое дело
касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не
редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учи-
тель греческого языка, мой товарищ. Вы о нем слышали, конечно. Он был замечателен тем,
что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно
в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и
когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехоль-
чике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый ворот-
ник. Он носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика,
то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное
и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр,
который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала
его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту
свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда
не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши
и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.
– О, как звучен, как прекрасен греческий язык! – говорил он со сладким выражением;
и, как бы в доказательство своих слов, прищуривал глаза и, подняв палец, произносил: –
Антропос!
И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр.
Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-
нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов
вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно,
определенно; запрещено – и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него все-
гда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали дра-
матический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:
– Оно, конечно, так-то так, все это прекрасно, да как бы чего не вышло.

104