Page 202 - Чевенгур

Смуглая переменила Сербинова на Кирея.
— Ты — женщина ничего, — сказал ей Кирей. — Я тебе что хочешь подарю! Когда
твой теплый комок родится, то уж он не остынет.
Прокофий взял под руку Клавдюшу.
— Ну, а мы что будем делать, гражданка Клобзд?
— Что ж, Прош, наше дело сознательное…
— И то, — определил Прокофий. Он поднял кусок скучной глины и бросил его куда-то
в одиночество. — Чего-то мне все время серьезно на душе — не то пора семейство
организовать, не то коммунизм перетерпеть… Ты сколько мне фонда накопила?
— Да сколько ж? Что теперь ходила продала, то и выручила, Прош: за две шубы да за
серебро только цену дали, а остальное вскользь прошло.
— Ну пускай: вечером ты мне отчет дашь, я хоть тебе и верю, а волнуюсь. А деньги так
у тетки и содержишь?
— Да то где ж, Прош? Там им верное место. А когда ж ты меня в губернию повезешь?
Обещал еще центр показать, а сам опять меня в это мещанство привел. Что я тут — одна
среди нищенок, не с кем нового платья попытать! А показываться кому? Разве это уездное
общество? Это прохожане на постое. С кем ты меня мучаешь?
Прокофий вздохнул: что ты будешь делать с такой особой, если у нее ум хуже женской
прелести?
— Ступай, Клавдюша, обеспечивай пришлых баб, а я подумаю: один ум хорошо, а
второй лишний.
Большевики и прочие уже разошлись с прежнего места, они снова начали трудиться
над изделиями для тех товарищей, которых они чувствовали своей идеей. Один Копенкин не
стал нынче работать, он угрюмо вычистил и обласкал коня, а потом смазал оружие гусиным
салом из своего неприкосновенного запаса. После того он отыскал Пашинцева,
шлифовавшего камни.
— Вась, — сказал Копенкин. — Чего ж ты сидишь и тратишься: ведь бабы пришли.
Семен Сербов еще прежде них саки и вояжи вез в Чевенгур. Чего ж ты живешь и забываешь?
Ведь буржуазия неминуемо грянет, где ж твои бомбы, товарищ Пашинцев? Где ж твоя
революция ее сохранный заповедник?
Пашинцев выдернул из ущербленного глаза засохшую дрянь и посредством силы ногтя
запустил ее в плетень.
— То я чую, Степан, и тебя приветствую! Оттого и гроблю в камень свою силу, что
иначе тоскую и плачу в лопухи!.. Где ж это Пиюся, где ж его музыка висит на гвозде!
Пиюся собирал щавель по задним местам бывших дворов.
— Тебе опять звуков захотелось? — спросил он из-за сарая.
— Без геройства соскучился?
— Пиюсь, сыграй нам с Копенкиным «Яблоко», дай нам настроение жизни!
— Ну жди, сейчас дам.
Пиюся принес хроматический инструмент и с серьезным лицом профессионального
артиста сыграл двум товарищам «Яблоко». Копенкин и Пашинцев взволнованно плакали, а
Пиюся молча работал перед ними — сейчас он не жил, а трудился.
— Стой, не расстраивай меня! — попросил Пашинцев. — Дай мне унылости.
— Даю, — согласился Пиюся и заиграл протяжную мелодию.
Пашинцев обсох лицом, вслушался в заунывные звуки и вскоре сам запел вслед
музыке:
Ах, мой товарищ боевой, Езжай вперед и песню пой, Давно пора нам смерть встречать
— Ведь стыдно жить и грустно умирать…
Ах, мой товарищ, подтянись, Две матери нам обещали жизнь, Но мать сказала мне:
постой, Вперед врага в могиле упокой, А сверху сам ложись…
— Будет тебе хрипеть, — окоротил певца Копенкин, сидевший без деятельности, —
тебе бабы не досталось, так ты песней ее хочешь окружить. Вон одна ведьма сюда